Александра Сухарева в «Основе»
Jun. 27th, 2019 05:23 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
toiidaЖивопись Александры Сухаревой
Александра Сухарева, «Коралл во рту», 2016, хлорированный холст
Александра Сухарева, «Случай скотской скуки», 2015-16, хлорированный холст
Оммаж Любови Поповой
При всей моей любви к неомодерну (да и зомби-формализм я за некоторыми вычетами люблю), выставка мне показалась простенькой, и было жалко, что нет объектов или инсталляций и всё сводится к живописи для корпоративного и фондового коллекционирования.
Для контраста к моей вульгарной реакции на выставку добавлю великолепную зомби-переписку художницы с поэтессой Евгенией Сусловой, эта переписка на восьми листах также прилагалась к выставке:
| Женя, картина — зрелищный вид искусства. Но эта зрелищность подобна недрам, в которых скрыты пойманные силы. И сами эти силы далеко не всегда ассоциированы с визуальным. Такие силы как сила световой сопротивляемости материи холста, где-то выгоревшего, где-то оставшегося плотным; сила наслаивания, заставляющая фигуры на холсте издавать дребезжащие связи, но не переходящие ни в поединок, ни в повесть; крутящая сила линии. Одной из организующих сил для меня является сила интервала или дистанции. Дистанции, которая не должна быть воспринята как некий универсальный закон, как нечто само собой разумеющееся как, например, «визионерское отдаление» от ложно-явленного. В которой силен драматический накал направленного перехода к между степенями истинности. В этой серии образы — это следы реальных переживаний. «Объект над соседским домом» — это документация переживаний человека, увидевшего этот объект летом 2018 над моим домом. Рядом с этим холстом — мой рисунок 1988 года, на котором также можно узнать фигуру «в небе» над домом. Это не работа двух отдельных объектов, между которыми можно расположить дистанцию как третье содержание: как грубое время, как мгновенную вспышку пустоты или даже как абстрактный коммуникативный узел. Дистанция, о которой я хочу говорить, это способность смыслового образа становиться. Способность двух образов выражать общий смысл, не обладая ни единой идентичностью, ни единством времени, ни цитированием друг друга. Эта дистанция не расположена между сущностями, но является утверждаемым двумя различающимися образами одновременно. Однако, оговорюсь, что здесь мне не видится произвола: образы не могут быть какими угодно, чтобы оказаться сцепленными. Жизненная реальность не имеет замены, то, что стало фактом становления — им стало. |
| Не образ, испускающий эманацию присутствия, меня интересует, а появление (по сути, сила генезиса любого образа), которое создает нечто вроде самозначимой процедуры, требующей себя замечать. То, как сформировалась эта дистация-появление, отразилось в конкретике моих человеческих отношений. В какой-то момент пошатнувшей молчаливую привычку разговора об индивидах как приневоленных к собственной разделенной единичности. Я часто возвращаюсь к мысли: была ли это я — кто рисовал этот рисунок в 1988 году? Если сказать точнее, была ли это только я? Я думаю, ответ на этот вопрос связан с природой смысло-появления. Пиши. 25 марта, 2019 Саша, мне показалось, что все, что происходило между этими двумя изображениями, можно назвать развертыванием смысловой формы. Если удается попасть в определенную точку, то из нее открывается вид на всю картину целиком. Картина просвечивает, становятся ясными без называния все причины, образующие узор. Стать ситуацией, минуя время. Эта временная дистанция, в конце концов, может быть просто эффектом развертывания смысла. Мне вспомнилась одна фотография, которую я сделала где-то полгода назад. На ней — мое отражение в зеркале и руки любимого человека перед интерфейсом компьютера. Посмотрев на нее потом, я обнаружила, что на ней запечатлено то ожидание, в котором я нахожусь сейчас, но которое тогда еще не развернулось, которому в проявлении еще тогда не было места. Твоя история с этими двумя изображениями очень тронула меня, и мне хотелось бы рассказать кое-что, что в данный момент конституирует мое настоящее. |
| В одном из стихотворений книги, над которой я работаю, было так: Никем не заданное тень отбрасывает, как охотник разбивается на осколки об холод у птицы в глазу. То, что есть, обнаружить можно по дрожи, искривляющей, как подо льдом воду, дистанцию о проявления. То, что есть, отразилось во мне, пока страх не принес назад медленную форму рождения. Но все же лимфа на секунду слепила тебя из будущего. «Но все же лимфа на секунду слепила тебя из будущего». Я написала это примерно год или полтора назад. Нечто совершенно определенное произошло, что позволило впоследствии развернуться моему ожиданию — задолго до самой фактической возможности. Или эта возможность была возвращена, «принесена обратно»? В любом случае, это был момент встречи. Этот момент встречи произвел фактически переплавку всех внутренних органов. Они полностью изменились под действием этой силы. Она была не похожа на то, что можно пережить, скорее, приходилось жить очень тихо, избегая языка, потому что казалось, что то, что находится внутри, приведет к коллапсу физического существования. У меня не было возможности развернуть это последовательно, а пережить сразу — не хватало сил. В какой-то момент внутри что-то как будто разорвалось, какое-то дополнительное сердце, которое стало новой оболочкой |
| всего моего существа. Нечто, что стояло закрытым, стало доступно. А потом возникла любовь, на которую я могу смотреть, а затем — мое огромное ожидание. Обнимаю тебя, Женя. 14 апреля, 2019 Сейчас я живу в старом городе. Это не мой дом, и нахождение в ситуации такого дома переживается остро. Эта острота делает четким ожидание, которое есть само по себе. Никто словно и не ждет, но ожидание существует. В разговоре о силе дистанции ракурс ожидания для меня раскрывает возможность смыслового образа иметь свою «смысловую судьбу». Подавляющее большинство холстов в этой серии для зрителя одиноки и не имеют подтверждения появления смыслового образа, оставаясь наедине с силами, замкнутыми в их картинности. Их смысловая судьба (т.е. развернутая дистанция-появление) — это то, что еще не было выведено на одну и ту же сцену дважды для зрителя, что еще не было огрублено наличием улики, чтобы обрести упругость для мысленной пробежки. Поэтому, сила появления в них может быть окрашена ожиданием. И, тем не менее, именно эта сила способна объединять людей в племена, группы, семьи, сообщества, но также — и рассекать связи. Её нельзя игнорировать, — то, как будет бытовать смысловая судьба, зависит и от субъекта (того, кто действует). В одном из наших с тобой разговоров я говорила о жестах, которые старше нас. Об ощущении дебютанта перед лицом смысло-появления. Твой жест старше тебя, с твоим человеческим началом и конечностью, потому что он прототипируется смысловым образом, порой прокалывающим оболочку социального времени. Способность образа мигрировать сквозь время и место заметил еще Аби Варбург. Дело не в двигательном отклике, который обычно происходит при взгляде на готовое произведение искусства. |
| Мне кажется, смысловой образ «окружает себя действием» посредством нас. Для того, чтобы состоялось появление нужны мы. Для смысловой судьбы в её эмпирической реальности нужны не «ты», «я» или «они», но множественное мы. Кто составит это самое «мы» самый сложный вопрос. Это радикально открытая возможность. Привет, С. 30 апреля, 2019 Саша, мне кажется, что ожидание тоже особая форма. Иногда оно организовано так, что наши скрытые действия накапливаются в нем, и тогда ожидание очерчивает контур реальности. Но иногда возникает не место ожидания, а место траты, через которое желание просачивается и распыляется. Практика искусства тесно сопряжена с различением этих двух мест. Фантазм затягивает пленкой разрывы, так как у нас нет мужества смотреть туда. Иногда рисунок становится местом такого разрыва, а сам факт его существования указывает на необходимость найти в себе мужество вглядываться в него. Здесь я и вижу поле для развертывания взгляда на твои работы. Одиночество, о котором ты пишешь, указывает на подобное различение. Может ли святой существовать без рук? Может ли он делать то, что делает, несуществующими руками? Или они существуют, но они одиноки? Руки могут быть одинокими, если их собственная активность отражается от них и они не могут к ней приблизиться. Вопрос лишь в этом. Насколько мы можем приблизиться к своему скрытому действию. Твоя, Ев. 11 мая, 2019 |
| Женя, на днях я вспоминала о необычной интоксикации. Со мной такой эпизод произошел около одиннадцати лет назад. Выразилось это в ощущении, напоминающем тошноту, после выставки известного художника. Хотя никакого интеллектуального или осознанного эмоционального протеста у меня не было. Позже я пыталась объяснить себе причину такой реакции. Читая твой ответ, я подумала, — может ли интоксикация быть вызвана хаотичным возмущением собственного внутреннего действия, к которому у художника не было доступа? Которое художник не различил. В начале ХХ века в немецкой мысли существовал термин «энграмма», который вполне укладывался в поиски связи мифа и эмпатии. Мы, считала эта теория, энграммируемся образами по наследственному признаку, и наше тело может содержать следы разнообразных встреч, пережитых другими. Позже генетика опрокинула эти идеи как несостоятельные. Но художники часто создают эмпатические машины. И, возможно, они не могут быть свободны в обращении с их механизмами, пока не получат доступ к идее появления смыслового образа. Когда я пишу, что сила появления окрашена ожиданием в некоторых холстах, я также думаю об утверждаемом — о том, что утверждается первым образом и вторым одновременно. Я думаю, утверждаемое открывается, когда ты не опоздал на событие. Вопрос, можно ли то, что названо здесь появлением, утверждаемым или смысловой судьбой передать через запись? Можно ли записать то, как «из-под одного слова протягивается рука смысла и пожимает руку, появившуюся из-под другого»? Нужно ли это? Саша. 21 мая, 2019 Саша, вопрос эмпатии, на мой взгляд, сегодня тесно соприкасается с вопросом о языке, так как его границы, как и зоны |
| действия, смутны. Формы, проходя этапы множественного перевода, развертываются в различных измерениях, и увидеть их связь с источником бывает не так-то просто: желание может развернуться в город, стихотворение — в любовь, а машина — в систему письменности. Фон тоже не нейтрален. След будто бы оставляет все, что происходит. Но эти повсеместно оставляемые следы — мир практически лишен возможности пройти бесследно — складываются в стохастические конгломераты опыта и функционируют как автономные миры с заранее не определенным количеством измерений. Источником служит то, что больше. В кибернетике существует закон Эшби, согласно которому только более сложная система может «понять» более простую, но никогда не наоборот. Больше — значит сложнее по закону своего внутреннего устройства. По устройству — значит по распределению интенсивностей. Это «то, что больше» искажает себя и создает объект, рождая особого рода интенциональность, но только в измерении интенсивности, чистого качества жизни. Можно даже сказать, что это аутичные объекты со своей сложной топологией развития и развертывания активности. Моменты, когда возникает эмпатия, меняют всё, вызывая смычки между этими мирами. Конфигурация этих смычек — это и есть своего рода внутренне присущее жизни письмо, которое потом мы пробуем передать в более внешних формах мысли, речи, действия и материи. Почему они становятся возможны в одних зонах и так и не случаются в других? Здесь тонкий момент, который вызывает у меня почти детективный интерес. Вероятно, есть особое соотношение контура ситуации и конфигурации интенсивности в каждый отдельно взятый момент, и когда где-то, в зоне автономного распознавания, они могут узнать друг друга, возникает акт эмпатии как усиление логики развития, когда совершается некоторый скачок в знании о себе и возможности мыслить сложность потенциальных форм. |
Я вижу работу с этими моментами как одну из наиболее существенных частей поиска в искусстве. Моменты, когда этот опыт чувствования актуализируется, являются одним из самых существенных в моей жизни. Обнимаю, Женя. 29 мая, 2019 Да, Женя, простота значений становится фикцией, скрывающей качественный переход смысла, в момент трактовки … предсказания. Предсказанием может стать примерно всё. И оно всегда несет характер намека. Мы имеем шанс стать деревянными святыми без рук, не владеющими внутренним действием, в момент, когда предсказание разворачивается из туманного образа. Предсказание, вердикт которого можно миновать, является ложным. Но будущее открывается и его можно изменить, если неложное нельзя понять однозначно, когда оно становится основанием для внутреннего действия. Я думаю, протест «против интерпретаций» в искусстве порой инициирован как процесс против фикции тупиковых переходов (когда появление исчерпано для тебя или не существует). Даже прямолинейное высказывание «смерть от металла» как предсказание содержит множество значений. И то, как субъект с ними обойдется, решит смысловую судьбу этого образа. Это не автономная переливчатость языка, я опять говорю о процессе появления. Если этот образ эмпатирует человека, через восхищение, страх или покой, — второй разделит последствия смысловой судьбы образа. Искус произведения искусства — работает как яма, в которую попадает зритель и которую он может превратить в свой искрящийся наряд. С. 7 июня, 2019 |
1. Я несвободно использую термин zombie formalism (но всё-таки использую), так как меня смущает слово «формализм»: не могу понять, какова частота употребления, какие стиль и контекст у этого слова в мировом (внесоветском) искусствоведении.
