![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
toiidaОтобранная.
У матери моей матери было три сестры (братья поумирали ещё будучи детьми), и все эти четыре сестры в моём детстве были для меня бабушками на равных или почти на равных, то есть в детстве у меня было пять бабушек. Сейчас из четырёх сестёр в живых осталась одна, довольно смешная и мне симпатичная (это при том, что я вообще не испытываю ничего к родственникам, кроме равнодушия). Так вот, недавно мама сообщила, что у тёти Зины (повзрослев, я стал называть её тётей, а не „бабой Зиной“) обнаружили рак, и что „они решили“ ей этого не сообщать.
Как удар. Не то, что умрёт, а вот оно свинство и вся совковая мерзость вблизи, нюхайте или нос зажимайте. То, что она умрёт, я как-то сразу решил, когда мама же сообщила, что тётя Зина „сильно сдала“, и её госпитализировали. Правда, потом её „выписали“ (простите за этот человеконенавистнический сленг, но он тут к месту) домой — домирать, наверно.
Во-первых, меня шокировал врач, не просто сокрывший результаты своего труда от больной, а уничтоживший свою работу, потому что это и есть его работа — обследовать пациентку для того, чтобы сообщить ей своё экспертное мнение о состоянии её здоровья.
Во-вторых, доктор нарушил врачебную тайну, сообщив диагноз посторонним. Результат дикий — о смертельной болезни по слухам (прошедшим через четыре головы, считая и мою собственную) стало известно мне, хотя мне всё равно, есть ли рак у той или иной моей родственницы или нет. Но об этом не знает единственная, для кого эта информация действительно важная.
Назвав маму свиньёй, я стал её просвещать, что врачебная тайна в России уже давно есть, и что все они, вместе с врачом, кучка мерзавок и подлецов, которые, имитируя свою придурошность, продолжают жить тупо по-советски, якобы подзабыв, что времена изменились, а также что их действия сегодня являются преступными.
Тёте Зине даже не сообщили, что теперь общество с бухты барахты считает её недееспособным лицом, которому отказано в праве самому принимать все важные решения про себя. То есть вслух общество так сказать и не может — ни один судья на свете недееспособной даму не признал и не признает, — но почему бы напоследок не поиграться со старухой, её можно погрузить в ложь, лицемерие, предательство, перевернуть весь её близкий круг в заговорщиков, а в качестве бонуса не дать ей завершить свои дела, подготовиться к смерти, разобраться с самой собой, ну и, конечно, распорядиться своим имуществом. Ещё чего, этак она как человек умрёт, пусть лучше подохнет в сумятице и параноидальной подозрительности, это будет по-нашему, по-советски.
Почти сразу же я понял, что это возможность совершить первый в своей жизни поступок. Не так уж сложно — когда тётушка позвонит, а мамы не будет дома, не просто сказать «А мамы нет» и попрощаться, а рассказать о том, какие гуляют слухи, и что я подозреваю — от собеседницы скрыли диагноз. Сдать их всех и разгневать (наградно).
Казалось бы, вперёд, а я не звоню.
Объясняю себе, что вместо диагноза могу ей сообщить лишь о сомнительных слухах. Что может, она и сама попросила о страшных диагнозах ей не сообщать (маловероятно). И что, получив от меня ненадёжную информацию, она не сможет добиться её подтверждения, а получит вместо этого изнуряющие поражение за поражением, ложь и „несознанку“. Но главная причина — боязнь поступков. Второстепенная — чёрствость — нет сочувствия, есть раздражение.
Соучастник.
У матери моей матери было три сестры (братья поумирали ещё будучи детьми), и все эти четыре сестры в моём детстве были для меня бабушками на равных или почти на равных, то есть в детстве у меня было пять бабушек. Сейчас из четырёх сестёр в живых осталась одна, довольно смешная и мне симпатичная (это при том, что я вообще не испытываю ничего к родственникам, кроме равнодушия). Так вот, недавно мама сообщила, что у тёти Зины (повзрослев, я стал называть её тётей, а не „бабой Зиной“) обнаружили рак, и что „они решили“ ей этого не сообщать.
Как удар. Не то, что умрёт, а вот оно свинство и вся совковая мерзость вблизи, нюхайте или нос зажимайте. То, что она умрёт, я как-то сразу решил, когда мама же сообщила, что тётя Зина „сильно сдала“, и её госпитализировали. Правда, потом её „выписали“ (простите за этот человеконенавистнический сленг, но он тут к месту) домой — домирать, наверно.
Во-первых, меня шокировал врач, не просто сокрывший результаты своего труда от больной, а уничтоживший свою работу, потому что это и есть его работа — обследовать пациентку для того, чтобы сообщить ей своё экспертное мнение о состоянии её здоровья.
Во-вторых, доктор нарушил врачебную тайну, сообщив диагноз посторонним. Результат дикий — о смертельной болезни по слухам (прошедшим через четыре головы, считая и мою собственную) стало известно мне, хотя мне всё равно, есть ли рак у той или иной моей родственницы или нет. Но об этом не знает единственная, для кого эта информация действительно важная.
Назвав маму свиньёй, я стал её просвещать, что врачебная тайна в России уже давно есть, и что все они, вместе с врачом, кучка мерзавок и подлецов, которые, имитируя свою придурошность, продолжают жить тупо по-советски, якобы подзабыв, что времена изменились, а также что их действия сегодня являются преступными.
Тёте Зине даже не сообщили, что теперь общество с бухты барахты считает её недееспособным лицом, которому отказано в праве самому принимать все важные решения про себя. То есть вслух общество так сказать и не может — ни один судья на свете недееспособной даму не признал и не признает, — но почему бы напоследок не поиграться со старухой, её можно погрузить в ложь, лицемерие, предательство, перевернуть весь её близкий круг в заговорщиков, а в качестве бонуса не дать ей завершить свои дела, подготовиться к смерти, разобраться с самой собой, ну и, конечно, распорядиться своим имуществом. Ещё чего, этак она как человек умрёт, пусть лучше подохнет в сумятице и параноидальной подозрительности, это будет по-нашему, по-советски.
Почти сразу же я понял, что это возможность совершить первый в своей жизни поступок. Не так уж сложно — когда тётушка позвонит, а мамы не будет дома, не просто сказать «А мамы нет» и попрощаться, а рассказать о том, какие гуляют слухи, и что я подозреваю — от собеседницы скрыли диагноз. Сдать их всех и разгневать (наградно).
Казалось бы, вперёд, а я не звоню.
Объясняю себе, что вместо диагноза могу ей сообщить лишь о сомнительных слухах. Что может, она и сама попросила о страшных диагнозах ей не сообщать (маловероятно). И что, получив от меня ненадёжную информацию, она не сможет добиться её подтверждения, а получит вместо этого изнуряющие поражение за поражением, ложь и „несознанку“. Но главная причина — боязнь поступков. Второстепенная — чёрствость — нет сочувствия, есть раздражение.
Соучастник.
no subject
Date: 2008-05-07 10:19 am (UTC)Мне кажется, это надо бы довести до сознания матери - просто узнать у нее, как она собирается скрывать от человека, который в своем уме, что ему будут колоть наркотики. Убедить их, пусть и неприятно. Но это по-моему лучше, чем сказать ей самому.
no subject
Date: 2008-05-11 03:19 pm (UTC)